Ужель исчез ты, возраст милый,
Когда всё сердцу говорит,
И бьется сердце с дивной силой,
И мысль восторгами кипит?
Не всё ж томиться бесполезно
Орлу за клеткою железной:
Он свой воздушный прежний путь
Еще найдет когда-нибудь,
Туда, где снегом и туманом
Одеты
темные скалы,
Где гнезда вьют одни орлы,
Где тучи бродят караваном!
Там можно крылья развернуть
На вольный и роскошный путь!
«Прощай, отец… дай руку мне;
Ты чувствуешь, моя в огне…
Знай, этот пламень с юных дней
Таяся, жил в груди моей;
Но ныне пищи нет ему,
И он прожег свою тюрьму
И возвратится вновь к тому,
Кто всем законной чередой
Дает страданье и покой…
Но что мне в том? — пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдет себе приют…
Увы! — за несколько минут
Между крутых и
темных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял…
Неточные совпадения
Сколько прелести таится в этом неимоверно ярком блеске звезд и в этом море, которое тихонько ползет целой массой то вперед, то назад, движимое течением, — даже в
темных глыбах
скал и в бахроме венчающих их вершины лесов!
Тихо, хорошо. Наступил вечер: лес с каждой минутой менял краски и наконец
стемнел; по заливу, как тени, качались отражения
скал с деревьями. В эту минуту за нами пришла шлюпка, и мы поехали. Наши суда исчезали на
темном фоне утесов, и только когда мы подъехали к ним вплоть, увидели мачты, озаренные луной.
После полудня погода стала заметно портиться. На небе появились тучи. Они низко бежали над землей и задевали за вершины гор. Картина сразу переменилась: долина приняла хмурый вид.
Скалы, которые были так красивы при солнечном освещении, теперь казались угрюмыми; вода в реке
потемнела. Я знал, что это значит, велел ставить палатки и готовить побольше дров на ночь.
На крыльце
С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
И прямо в
темной вышине
Над огражденною
скалоюКумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
По
скалам, со стороны Унтервальдена, осторожно, без малейшего звука, опускаются десять человек и становятся в
темной Рютли.
То насупятся тихие горы к самой воде почти отвесными
скалами, то разодвинутся узким глубоким ущельем, в котором взор замечает другие, за другими третьи курчавые и сизо-темные лесистые вершины.
Наконец, сквозь
темную зелень еловых кустов, из-под навеса серой
скалы, глянула на него убогая караулка, с низкой дверью в плетеной стене…
Особенно красивы молоденькие пихты, которые смело карабкаются по страшным кручам; их стройные силуэты кажутся вылепленными на
темном фоне
скал, а вершины рвутся в небо готическими прорезными стрелками.
Морской берег ночью!
Темные силуэты
скал слабо проектируются на фоне звездного неба. Прибрежные утесы, деревья на них, большие камни около самой воды — все приняло одну неопределенную
темную окраску. Вода черная, как смоль, кажется глубокой бездной. Горизонт исчез — в нескольких шагах от лодки море сливается с небом. Звезды разом отражаются в воде, колеблются, уходят вглубь и как будто снова всплывают на поверхность. В воздухе вспыхивают едва уловимые зарницы. При такой обстановке все кажется таинственным.
Гора Кальмберг, высочайшая на Сен-Готарде, представляла еще затруднение для русских войск.
Темные облака, перерезывавшие вершины горы, обдавали солдат сыростью и холодом, солдаты шли в густом облачном тумане, карабкались то по голым
скалам, то по вязкой глине, усыпанной мелкими камешками. Все терпели страшную нужду.
На самых верхних уступах помещались многочисленные чайки. Белый цвет птиц, белый пух и белый помет, которым сплошь были выкрашены края карнизов, делали чаек мало заметными, несмотря на общий
темный фон
скалы.
И долго еще мы плыли по
темной, как чернила, реке. Ущелья и
скалы выплывали, надвигались и уплывали, оставаясь назади и теряясь, казалось, в бесконечной дали, а огонек все стоял впереди, переливаясь и маня, — все так же близко, и все так же далеко…
Ночь мчалась галопом; вечер стремительно убегал; его разноцветный плащ, порванный на бегу, сквозил позади
скал красными, обшитыми голубым, клочьями. Серебристый хлопок тумана колыхался у берегов, вода
темнела, огненное крыло запада роняло ковры теней, земля стала задумчивой; птицы умолкли.
Для чего же было ему, после тридцати лет стояния, слезать со
скалы, идти многие дни с страшной истомой, чтобы прийти и увидеть в Дамаске… ту же
темную скверну греха, от которой он бежал из Византии? Нет, верно, не ангел божий его сюда послал, а искусительный демон! Нечего больше и думать об этом, надо сейчас же встать и бежать.
Действительно, это как будто гигантская трещина, по дну которой клубится
темная река, обставленная угрюмыми
скалами, обрывами, ущельями.
Загадка эта скоро, однако, должна была разрешиться. На посветлевшем несколько, но все еще довольно
темном небе выделялся уже хребет. На нем, вверху, шумел лес, внизу, в темноте, плескалась речка. В одном месте большая черная
скала торчала кверху. Это и был «Чертов палец».
Маленькая рыбка порывисто металась вверх, и вниз, и в стороны, спасаясь от какого-то длинного хищника В смертельном страхе она выбрасывалась из воды на воздух, пряталась под уступы
скалы, а острые зубы везде нагоняли ее. Хищная рыба уже готова была схватить ее, как вдруг другая, подскочив сбоку, перехватила добычу: рыбка исчезла в ее пасти. Преследовательница остановилась в недоумении, а похитительница скрылась в
темный угол.
Скалы и тропические растения, от контраста сделавшиеся еще
темнее, красиво обрамляли толстые зеркальные стекла, сквозь которые открывался вид на внутренность аквария.
Через некоторое время дорога вышла из лесу и направилась через опушку к реке. На другой стороне, казалось, совсем близко, стояли стеной
скалы, изломанные, причудливые, мертвые, с трещинами, выступами, ущельями… А под ними, убегая вдаль, струилась
темная река.
Через минуту увидели они роскошный, ярко освещенный замок на берегу озера. Замок весь повис над водою, стоя на высокой
скале, свесившейся над
темным и бурливым озером.
Но вот уж сумерки; вот постепенно мгла
На берег, на залив, на
скалы налегла;
Всё больше в небе звёзд, в аллеях всё
темнее,
Душистее цветы, и запах трав сильнее;
На сломанном крыльце сижу я, полон дум;
Как тихо всё кругом, как слышен моря шум…